13.10.2026
Спектакль у стен Акрополя
7 октября на Акрополе государственный секретарь Соединённых Штатов Марко Рубио произнёс речь — пафосную, претенциозную, перегруженную историческими реминисценциями, аллюзиями и аналогиями, которые трудно назвать иначе как внезапными. Почему она вызвала столь заметный резонанс, понять непросто: её цитируют, разбирают по косточкам, хотя разбирать, по большому счёту, нечего. И всё же поговорить о ней стоит — не ради самого оратора, а ради того, что проступает сквозь его пафос.
Начнём с мелочи, которая оказывается совсем не мелочью. Фамилия Rubio по-испански означает «белокурый», «блондин». Сам госсекретарь при этом жгучий брюнет. Ирония здесь почти символическая, и дальше станет ясно почему: речь пойдёт именно о том, как Запад веками рисовал себя белокурым, а своих врагов — смуглыми и чернявыми.
Построена речь по лекалам Рональда Рейгана: торжественная интонация, апломб, исторические параллели, призванные возвысить говорящего до масштаба эпохи. Рубио начинает с V века до нашей эры, когда к стенам Акрополя подступили полчища персидского царя Ксеркса. Горожане заблаговременно эвакуировались на соседний остров, но горстка гордых патриотов осталась защищать свои святыни и свои дома — shrines and homes, как выразился оратор. Несколько дней они держали оборону, крепость пала, и Ксеркс сравнял её постройки с землёй. Скорбная пауза. А затем над руинами вознёсся Парфенон, который, по словам Рубио, вот уже более двадцати веков освещает путь западной цивилизации своими пропорциями, своей геометрией, своим духом — и теперь освещает путь вперёд. Отсюда перекинут мостик к главному: 250 лет назад республика, государственным секретарём которой он является, восприняла эти ценности и вознесла их на невиданную доселе высоту.
«И вот я стою здесь перед вами, государственный секретарь этой республики…» На этих словах мне, быть может некстати, вспомнился довоенный советский фильм «Член правительства», где героиня Веры Марецкой с трибуны представляется залу простой русской бабой — мужем битой, попами пуганой, врагом стреляной и живучей. Интонация та же: торжественное самопредъявление, в котором театра больше, чем смысла. Далее Рубио возглашает, что западная цивилизация столкнулась с невиданными доселе вызовами, и призывает разжечь в душе тюмос — тот самый древнегреческий «дух», в значении которого есть и огонь, и ярость, и чувство собственного превосходства. Именно этот огонь, по его версии, позволил построить небывалую западную цивилизацию, берущую начало, разумеется, здесь, в античности. Круг замкнулся.
Античность, придуманная в Ренессансе
Что тут скажешь? «Охохонюшки, хо-хо», как говаривал другой киногерой. Начнём с простого вопроса: где и когда возникла античность? Ответ, как ни парадоксально, — в Ренессансе. Не древний мир, конечно, а сама «античность» как идея, как родословная, которую Европа принялась себе выстраивать, когда отправилась на поиски собственных корней. Именно из этих поисков и дошли до нас те самые fingerprints, отпечатки, о которых с таким чувством говорит Рубио: колонны и пропорции американской столицы, Декларация независимости, подписанная 4 июля 1776 года в Филадельфии, а затем и Конституция, идея которой будто бы родилась в Афинах. Даже Филадельфия — греческое имя, «город братской любви». Оратор без конца апеллирует к этой общности, не задумываясь о том, что сама общность — продукт позднейшей конструкции.
Ренессанс подарил нам и визуальный стереотип: полотна, на которых белокурые греки и гречанки окружены наскакивающими на них брюнетами. Любая идентичность строится по линии «мы — они», а затем углубляется до «мы не такие, как они, а они не такие, как мы». Пропаганда охотно переводит эту оппозицию на язык образов: мы светлые и прекрасные, они смуглые, раскосые, кривоногие и вечно на нас нападают. Троп оказался живучим. Его переняла русская, а затем и советская культура, где в исторических фильмах и сказках белокурый богатырь неизменно отбивается от чернявых раскосых супостатов. В эпоху, когда главным медиа были картины, именно через них и велась пропаганда, и именно там закреплялось: мы — красивые блондины, они — уродливые брюнеты. Такие, как Рубио, чья фамилия переводится как «блондинчик». Вот такая загогулина, как говаривал Ельцин.
Наследство, вернувшееся через Андалусию
Но откуда Европа взяла саму греческую мысль? Из арабских рук. Труды греческих философов были переведены на арабский, сохранены и развиты в исламской научной традиции, а затем, уже в позднее Средневековье, через мусульманскую Андалусию, через наследие Кордовы, переведены заново — на латынь, язык европейской учёности, которым владели в монастырях. Европа открыла для себя греческую философию из рук тех, кого считала врагами, и сделала её опорой своей идентичности, тем заповедником, из которого будто бы и выросла европейская цивилизация. Попутно это открытие подпитывало вражду к арабам, к мусульманам, к исламу как таковому: они, мол, только воровать умеют, а мы своё вернули.
Так было во всём. Возьмём математику. Ещё в Андалусии переводили труды аль-Хорезми: от его трактата пошла «алгебра», аль-джабр, от его имени — «алгоритм». В XIII веке Фибоначчи — по меркам истории довольно поздно — ввёл в европейский обиход позиционную систему счёта с арабскими цифрами, той самой, которой мы пользуемся по сей день. Попробуйте перемножить столбиком римские числа, и вы сразу поймёте разницу. Вместе с этой системой Европа получила и ноль — сифр, zero, понятие, без которого полноценное вычисление попросту невозможно.
Отсутствие нуля аукается до сих пор. Летоисчисление от Рождества Христова придумал в VI веке монах Дионисий Малый. Точная дата Рождества никому не известна, но допустим. У Дионисия за первым годом до нашей эры сразу следует первый год нашей эры, а нулевого между ними нет. Отсюда бесконечные споры о том, когда начался XXI век — в 2000 году или в 2001-м. Те же споры кипели в 1900 году, те же — тысячу лет назад. Данное летоисчисление хромает, и это прямое следствие того, что цивилизация, объявившая себя наследницей Афин, слишком поздно научилась считать с нуля.
Одна цивилизация от Магриба до Азова
И всё это бралось из одного источника — из большого Средиземноморья. Проедьте от Марракеша вдоль побережья до Бейрута, затем через Шам, через Эгейское побережье Турции, через Грецию, Балканы, Италию и юг Франции до Пиренейского полуострова — и вы повсюду встретите одни и те же следы: схожие постройки, одинаковые артефакты, общий образ жизни, единый средиземноморский антропологический тип. И это продолжается дальше. Я черкес, а Черкесия — это Восточное Причерноморье; мы относимся к понтийскому типу, и у нас тоже повсюду эти следы. Таврия, Крым, даже Дон — везде вы найдёте те же статуи, те же артефакты. Всё это одна цивилизация.
Запад поступил просто: вычленил из этой огромной цивилизации небольшой фрагмент и объявил его своим. Между тем в Палестине, в Шаме, в Ливане, в Западной Анатолии этих самых fingerprints несравнимо больше, чем на Пелопоннесе. Сама современная Греция как политическое образование выкраивалась в XIX веке великими державами, и прежде всего Британией, которой требовалось отделить её от Османской империи и превратить в плацдарм для экспансии против неё. До этого эллинское население империи никак себя от неё не отделяло.
И неудивительно. Когда Мехмед II — на Западе его зачем-то величают Завоевателем, хотя Фатих означает скорее «открыватель», «победитель» — вернул, по его собственному убеждению, Константинополь, он принял среди прочих титул Кайзер-и Рум, кесарь Рима — подлинного Рима, а не того, что на западе, апроприировавшего и оккупировавшего истинный Рим, Византий: в данном случае Мехмед II манифестировал себя как представителя коренных римлян, покоренных захватчиком. (Существует также предание, источники которого, впрочем, сомнительны, будто взятие города он считал местью западным народам за Трою. Это, скорее всего, домыслы. Но титул был вполне реальным и оставался за его потомками до самого конца халифата). Поэтому эллинское население империи воспринимало Мехмеда II и его потомков как своих, и дело было даже не в религии, а в принадлежности к одной цивилизации, к одному огромному средиземноморскому панрегиону.
Даже статуи, которые западная интерпретация превратила в эталон «прекрасной античности», были на деле идолами — Афродиты, Аполлоны и прочие кумиры, которым поклонялись по всему этому пространству. То, что для западного эстета является вершиной искусства, для верующего человека остаётся изваянием ложных божеств, за которыми стоит один и тот же обман Иблиса. Но Запад владеет технологией переупаковки смыслов, и речь Рубио — наглядный пример этой технологии в действии.
Зовущие в пропасть
Манипуляция здесь очевидна хотя бы потому, кто её произносит. Рубио — госсекретарь страны, пребывающей в явном упадке, и он призывает всю западную цивилизацию следовать за ней. Он зовёт европейские народы возродить национальный дух, будучи представителем государства, которое десятилетиями насаждало наднациональные институты. Государства, чьи транснациональные корпорации проникали в чужие экономики и разрушали их изнутри. Янис Варуфакис, бывший министр финансов Греции и блестящий оратор, не даст соврать: он прекрасно знает, откуда берутся долговые кризисы, и подробно об этом рассказывает — всем интересующимся рекомендую. И именно в Греции, которую не раз разоряли, Рубио произносит речь о величии общих корней.
Похоже, Вашингтон решил развернуться — не на 180, а на 360 градусов, как однажды выразился Черномырдин, — и запел новую песню о главном, которая на деле стара как мир. Смысл её прост: встройтесь в наш фарватер и снова идите за нами. Но все видят, в каком состоянии находится зовущий. Куда за ним идти — в пропасть? Желающих немного, и потому вся эта речь при всём её пафосе выглядела довольно жалко.
Солунь: перекрёсток двух миров
Если сместиться от Афин, где выступал «блондинчик» Рубио, чуть дальше, к Салоникам — славянской Солуни, — мы попадём в место, где встретились и переплелись два потока: один шёл из Восточного Средиземноморья, другой — с Балкан и из Восточной Европы. В разные эпохи славяне и евреи составляли здесь значительную, а временами и преобладающую часть населения; после изгнания евреев из Испании в конце XV века город стал одним из главных центров сефардского мира. Отсюда родом Мустафа Кемаль, позднее присвоивший себе имя Ататюрк, — о происхождении его матери до сих пор ходят разные версии. Отсюда же Мефодий и Кирилл — правильнее называть их по старшинству, — создатели глаголицы, первой славянской азбуки, равноапостольные в восточных церквах, понёсшие переведённые священные тексты славянам. Кирилл, в миру Константин, ездил через Херсонес Таврический к хазарскому кагану на богословский диспут, хотя обратить кагана в христианство ему так и не удалось.
Славянский и еврейский миры, встретившиеся в Солуни, на протяжении веков шли рядом — особенно в Восточной Европе, куда еврейские ашкеназские общины долины Рейна пришли главным образом через Польшу. Их судьбы оказались сплетены так тесно, что и взлёт, и падение у них в итоге случились одновременно.
Наднациональное и местечковое
Исторический пик этого соседства пришёлся на советское время, на коммунистический проект, который, никто не станет спорить, получил наиболее полное выражение именно на огромных славянских пространствах. Много лет назад я назвал Сталина великим панславистом: при нём возник целый ряд полноценных славянских государств, существующих по сей день. Я не агитирую за коммунизм, хотя и не вижу в этом ничего постыдного; суть в другом. Коммунистический проект был наднациональным, и в его рамках и славянство, и еврейство достигли расцвета. И так же синхронно, лишившись наднациональной парадигмы, оба пошли на спад.
Еврейство свалилось в национальную парадигму раньше: проект государства как «национального очага», от которого предостерегали многие умные люди, включая Эйнштейна, обернулся сжатием до местечковости. Славянство последовало тем же путём. Проект «Россия» на смену Советскому Союзу продвигал целый слой партийной, хозяйственной, научной и культурной элиты, и Ельцин был лишь самым заметным его лицом. Звучало это примерно так: зачем нам этот невнятный СССР с азиатами, грузинами, прибалтами, когда у нас есть своя Россия, славная история, золотые погоны-эполеты-аксельбанты-крепостные-хрустфранцузскойбулки? На Западе ведь и так говорят не Soviet people, а Russians. Россия — это русские, гласил данный нарратив, остальные — окраины, которые неизбежно обрусеют, и чем раньше, тем для них же лучше.
Результат сваливания в национальные проекты для славян известен. Чехословакия распалась на Чехию и Словакию, Югославия прошла по катастрофическим траекториям распада, а о тех, кто воюет сейчас, умолчим. Все славянские проекты, принявшие националистическую парадигму, начали скукоживаться — ровно так же, как прежде скукожился еврейский проект, выросший с ними из одной наднациональной почвы.
Смотреться в чужое зеркало
Обратите внимание на сам аргумент: «на Западе нас всех называют русскими». Это восприятие себя через чужой взгляд. В социологии для этого есть понятие референтной группы — той, чьё мнение оказывается решающим для самооценки и самоидентификации. Для России — и нынешней, и той, что строили Гольштейн-Готторпы, по ошибке именуемые Романовыми, — такой группой всегда был Запад. Самодостаточной, субъектной она себя не ощущает. А ведь в ордынскую эпоху составные части будущей России — Московское княжество, Ярославль, Новгород-Северский, Тверь, Рязань и прочие — воспринимали себя вполне полноценными: мы — Орда. Россия же, которую Гольштейн-Готторпы осваивали как часть западного проекта, видит себя исключительно в западном зеркале.
И воюет сегодня, по сути, ради того, чтобы её признали равной: мы — ваши. Путин явно неравнодушен к Германии — айсбайн с капустой, пиво, автомобили, всё так чудесно. Зачем-то были построены «Северные потоки», хотя исправно работали газопроводы через Украину, а вокруг них раздули истерику о ворованном газе: трубы проложили по дну Балтики, прямо из наших земель в немецкие, как во времена Ганзы. Ради чего? Ради того, чтобы сказать: мы — ваши, нас связывают прочные нити. А потом эти газопроводы демонстративно взорвали — понятно кто, — чтобы показать: вы не наши, вы наш номер шестнадцатый, знайте своё место под иконкой.
Пожили — хватит?
Такие размышления навеяла речь Рубио. Запад, взывающий к тюмосу у подножия Парфенона, всё больше напоминает старика, который перебирает чужие фотографии и выдаёт их за семейный альбом. Он присвоил наследие Средиземноморья, переписал его на свой лад, раскрасил предков в белокурый цвет — и теперь, на закате, зовёт всех за собой. Их влечет Рок, Судьба, но надо ли народам Земли разделять данную участь? Решать им.
МУРАТ ТЕМИРОВ
13.10.2026
Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш
