Народ "маминькин-сын" и мужской Кавказ

Специфика нашего менталитета такова, что в нём коренится глубокая неспособность народа к рефлексии; здесь прослеживается отсутствие воли к тому, чтобы брать ответственность за свою судьбу, судьбу страны в собственные руки. Патернализм выдаётся за некую «особенность духа», инаковость, отличие от остальных «неправильных».

Архаичность восприятия проецируется на все стороны жизни. Любое изменение, даже в лучшую сторону, воспринимается как слом «традиционных устоев, как покушение на сакральное. И это не притворство, это то, что в действительности наличествует как доминирующий фактор в коллективном бессознательном народа.

Народ, не как общность в классическом понимании, а население — всецело уверено в том, что оно есть порождение родины. Её сыновья ипостась, а государство выступает как ложное мужское начало. Это восприятие себя как «маменькиного сына». Вечно опекаемого, капризного, но всегда стремящегося под её тёплое крылышко. Инфантилизм проявляется в чрезмерной эмоциональности, не желании брать ответственность, перекладывании её на отца — государство, «а мать всё поймёт, простит». Она же мать.

Поэтому у нас родина это мать, вспомним, «Родина мать зовёт», «блудные сыны Родины» и т. д. Родина сосредотачивает в себе образ природы, женского, прекрасного; берёзы, как символа вечно молодой и красивой девы-матери.

Эта мифология как ничто иное точно и хлёстко указывает о природе российского менталитета, так как изначальное, аутентичное скрыто в глубинах бессознательного, куда оно выталкивалось поколениями.

Тираническое правление оттого и приживалось тут, что оно занимало третью недостающую позицию — мужского. Но только — псевдомужского. Государство, чьим воплощением и был государь, выступало в роли строгого отца, которого так не хватало «маменькиному сынку».

Иногда сын, чувствуя сильную строгость отца, уходил в себя, сближался с матерью, грезил о природе, идеальной Софии. Соловьев, Блок и другие интеллектуалы серебряного века ждали Софию, чистую Русь, девственную. Здесь пробуждался эдипов комплекс, ревность к отцу, который занимал слишком много пространства в их бытии, не давал выхода «духовной энергии», под которой понималась женская энергетика.

Это наглядно проявилось в массовом сектантском движении скопцев, вышедших из хлыстов, кастрированных по собственной воле искателей духовного пути. Они считали, что мужское, которое у них ассоциировалось с материальностью, мешает подлинному преображению. Они были настроены против официальных властей и церкви. Особо почиталась у них Богоматерь, которая воплощалась в девушках в каждой общине.

Конечно, можно вывести их генезис к раннехристианским ересям богомилов, катаров и даже иудейской общине ессеев. Но сути это не меняет. Женская ипостась особо проявилась на этой почве. В крестьянской России, которая в трёхчастной системе Дюмезиля и в интерпретации древних кастовых определениях однозначно принадлежит к третьему сословию, выше — жрецы и воины; сословию, где наиболее плотно представлен именно женский аспект.

В матричной системе женского начала главные элементы — это стабильность, очаг, земля, семья. В мужской же — воля, риск, воинская доблесть. Государство берёт на себя эти функции. Как бы лишает их возможности для подлинного проявления. Оно покрывает саму потенциальную вероятность «мужского бунта», заменяя её собой, как симулякром.

Он воплощен в имперском Риме, как в теневой стороне мужского, его внутреннего демона, тёмного двойника, берущего вверх над светлой стороной. Это агрессивный языческий принцип. Языческий Рим, как мужская наступательная сущность — это перевёртыш. Он заглушает истинно мужское, подавляет его. А потом сам вырождается в женское, уступает давлению Великой Матери. Поздний Рим тому яркое свидетельство.

В России государство, позируя как мужское, «прихватывало» родину-мать с её сыном-народом, который, по своей сути, её хтоническая, безрассудная сторона, и устанавливал порядки. Сын-народ покорялся: он боялся и восхищался, и ненавидел своего отца одновременно. В этом амбивалентность чувств россиян к государству. Любят и проклинают в одном порыве. Ругают власть на кухнях и млеют перед его величием и монументальной статью.

Часть, как было показано выше, не в силах совладать с этим, добровольно оскопляла себя, «уходила в духовной мир», сбегая от отцовского кнута внутрь себя, заплатив при этом высокую цену. Кто-то избирал путь открытого вызова диктату тирана-отца.

Но есть регион, который вываливается из этого пространства — Кавказ. Заповедник настоящего мужского духа. Вот почему его давит государство-отец и ненавидит народ-маменькин-сынок, который чувствует себя неполноценно-закомплексованным на фоне этих титанов воинского величия и доблести.

Руслан Айсин

04.07.2016