Надгробная семиотика

Категория: 
Смерть тиранов окутана тайной, как правило

Члены ГКЧП, годовщина победы над которым совсем недавно не отмечалась, совершенно напрасно объявили Горбачева больным. В это никто не поверил, как никто не поверил в то, что Янаев способен работать по 16–17 часов в сутки, как он сам утверждал на пресс-конференции 19 августа 1991 года. Как никто не верил в то, что предшественник Горбачева Черненко совершенно здоров. В стране тотального телевидения правду было, тем не менее, трудновато скрыть. В 1985 году Черненко голосовал в больничной палате, замаскированной под избирательный участок, а вскоре умер. Заверения в здоровье лидера тоталитарной страны читаются наоборот, как и заверения в его болезни.

Все, что за последнюю неделю было написано о Каримове, объединяет одна настойчиво повторяемая мысль: от народа всегда и непременно с тайными полупреступными целями скрывают смерть диктатора. Конспирологические объяснения этой скрытности, как правило, очень немногочисленны, бесхитростны, скудны и однотипны: боятся волнений, успокаивают подданных, делят власть. Эту банальность пора оспорить, потому что скрывают не то чтобы неумело, но даже и не слишком старательно. Молчание выглядит чересчур многозначительным. А ложь — чересчур двусмысленной и откровенной. Во-первых, в большинстве случаев волнения, которые могли бы помешать дележу власти, вряд ли всерьез возможны в тоталитарных обществах и при авторитарных режимах. В первую очередь потому, что сам дележ власти скрыт от взора широких народных масс, даже теоретически способных волноваться. Когда помер Сталин, волнения свелись к смертоубийственной давке на его похоронах, а вовсе не к попытке народа участвовать в руководстве страной: 5 марта народ знал о расстановках во власти примерно столько же, сколько и 1 марта. В разговоре с народом выбирают просто иной язык — язык знаков. Если бы 19 августа на улицах Москвы не появились танки, а все ограничилось лишь «Лебединым озером» по телевизору, народ воспринял бы этот сигнал вполне однозначно: генеральный секретарь ЦК КПСС либо мертв, либо почти мертв.  Танки появились только лишь потому, что на дворе был 1991-й, а не 1985-й — страна уже стала другой. А покуда она другой не стала, пушки молчали, говорили только музы. 

10 ноября 1982 года вместо праздничного концерта по случаю Дня милиции показали фильм «Депутат Балтики», а потом зазвучало все то же «Лебединое озеро».  И большинство сообразило: раз Брежнева не видать, его уже нет.

Опубликованный 4 марта 1953 года первый бюллетень о состоянии здоровья Сталина со словами о кровоизлиянии, «захватившем важные для жизни области мозга», был на самом деле сообщением о смерти, а не о болезни, и все, кому следовало это понять, это безусловно поняли.

Примеры можно множить, рассказывая о смерти Мао или Ким Ир Сена — и все это будут аналоги. Единственный человек, которого в похожем случае удалось эффективно обмануть, был сам покойник — правда, не вполне состоявшийся: португальский диктатор Салазар, поначалу превратившийся в результате инсульта в овощ. Через некоторое время он неожиданно пришел в себя в больнице — но уже тогда, когда соратники успели отправить его в отставку. Ожившему Салазару не решились сказать, что он больше не премьер-министр, и был устроен длительный спектакль: министры ездили к нему в больницу на доклады и совещания, Салазар проводил заседания кабинета, читал напечатанные только лишь для него одного экземпляры газет, в которых писали о его мудром руководстве, и т. д. — пока и в самом деле не помер через полтора года.

Как бы там ни было, тяжелая проблема со здоровьем, сделавшаяся публичной, в случае с лидером, у которого раньше не было никаких проблем со здоровьем, означает только одно — смерть. В крайнем случае — неминуемую скорую смерть. И медицинские термины, как то: дыхание Чейн-Стокса или обширное кровоизлияние в мозг, — лишь декорация этого важнейшего месседжа. И глупо думать, что общество не понимает этого языка. Потому что это тот же язык, которым официальное руководство выражает крайнюю озабоченность (читай: угрожает), строит мир во всем мире (читай: готовится к войне), защищает территориальную целостность (читай: вторгается на сопредельную территорию) и совершает еще множество других манипуляций, словесное обозначение которых если не прямо противоположно, то крайне далеко от реального смысла.

Это, в сущности, все тот же язык, на котором обществу сообщается, что не будет девальвации и деноминации, и общество безошибочно угадывает, что и то, и другое случится в ближайшем будущем.

За многие годы тоталитарные общества — или, по крайней мере, не столько думающие, сколько чувствующие их слои — научились понимать эту нехитрую, в общем-то, семиотическую систему. Учитывая сей контекст, узбекская правящая верхушка поступила совершенно логично. Но, что любопытно, при этом продемонстрировав чудеса нового мышления, как любил говаривать генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев М. С.

Во-первых, сообщение в Instagram младшей дочери Каримова о перенесенном инсульте, сделанное утром в понедельник (Каримов потерял сознание вечером в пятницу), — пример неслыханной открытости. Лола Каримова настаивала, что случившееся с ее отцом — в первую очередь частное дело семьи, да еще и снабдила свое сообщение фотографией папы и дедушки в окружении детей и внуков — такой стиль общения для восточных сатрапий крайне нехарактерен. Во-вторых, во всех, и даже в самых первых сообщениях о разбившем Каримова параличе постоянно фигурировала фраза про спиртное, которым узбекский президент якобы злоупотребил на банкете в честь победы узбекских спортсменов в Рио. За все 25 с лишним лет пребывания Каримова у власти разговоры о том, что узбекский лидер не прочь выпить, не звучали вообще никогда и нигде. Упоминание спиртного было явно сознательной утечкой. Первыми о спиртном заговорили, конечно, оппозиционеры, но они ссылались на некие анонимные источники в правительстве, к тому же официальных опровержений не последовало, после чего версию про алкоголь стали повторять вообще все СМИ, совершенно забыв про первоисточник. Из полубога Каримов мгновенно превратился в живого человека, даже слишком живого. Хоть и, по иронии судьбы, совсем ненадолго.

Затем случилась чехарда с докторами. О том, что Каримова лечат лучшие российские нейрохирурги во главе с Бокерией, стали говорить через несколько дней, и это звучало как доказательство, что Каримов скорее жив. Но затем академик Лео Бокерия сделал заявление о том, что он не участвовал в обследовании Каримова. Возможно, чтобы никто не подумал, будто Каримов перенес операцию. Ну а потом фамилия Бокерия появилась в официальном заключении правительственной комиссии о состоянии здоровья Каримова. Ну и, наконец, турецкий премьер, 2 сентября заявивший о кончине Каримова и помолившийся об успокоении его души, вряд ли почерпнул эту информацию из сводок агентства Fergananews.

Во всей этой информационной каше большой стиль как-то теряется, мельчает. Времена не те, каналов информации слишком много, а многозначительных фигур умолчания по-прежнему слишком мало. Все труднее вообразить себе людей, которые искренне бы верили букве официальных сообщений узбекского правительства, совершенно игнорируя их дух. Таких и в прежние времена было мало, а теперь и вовсе, похоже, не осталось. Если бы о смерти Каримова объявили не спустя несколько дней после случившегося удара, а на следующий же день, эффект был бы совершенно такой же. То, что до сих пор принимается конспирологами за сложную технологию и головоломку, на деле оказывается не более чем выхолощенной традицией.

Карен Газарян

Сноб, 07.09.2016